автор лого - Климентий Левков Дом ученых и специалистов Реховота
(основан в июле 1991 года)
 
 
В Доме ученых и специалистов:
----------------
 
 
Дневник
мероприятий
Архив Форум
 
Дом ученых и специалистов Реховота

Памяти Валентина Шорра

 

31.10.2009 г.

 

Недавно, в ночь на Йом-Кипур, ушел из жизни Валентин Шорр – художник, скульптор, поэт, фотохудожник.

Он был очень талантливым. Бескомпромиссным и в жизни, и в искусстве, очень свободолюбивым и волевым. Остро реагировал на несправедливость и серость, умел дружить, был доброжелательным. Разработал новое направление «свободная пластика», распространил это понятие на все виды творчества, которыми занимался, в том числе поэзию.

Игорь Губерман к сборнику Шорра «Коллаж-2» (Иерусалим, 2005) написал: «…У этого поэта есть собственное лицо, и отпечаток его личности лежит на всех стихах (что нынче – удивительная редкость)».

Члены нашего Дома ученых и специалистов наверняка запомнили скульптурную композицию «Сдом» – яркую работу на тему добра и зла, которую Валентин Шорр представил на конкурс имени И. Н. Радзивиловского, посвященный развитию Негева. Валентин победил в этом конкурсе (2008 г.).

Шорр очень любил Негев, рассказывал о его красотах, участвовал в археологических раскопках.

Валентин Шорр оставил свой неповторимый след и в живописи, и в скульптуре, и в поэзии, и в жизни тех людей, с которыми его столкнула судьба.

Ему исполнилось бы 65 восьмого ноября 2009-го.

Да будет благословенна память о нем!

Юлия Систер    


В конце 2008 г. вышел в свет 17-й том Трудов научно-исследовательского Центра «Русское еврейство в зарубежье» со статьей Татьяны Вайсман «Свободная пластика Валентина Шорра» в разделе «Литература и искусство». Ниже приводится эта статья о человеке, страстно служившем Искусству, создателе направления «свободная пластика».

Свободная пластика Валентина Шорра

 

Татьяна Вайсман (Реховот, Израиль)

 

Январь 1980 года – переезд в Израиль – стал переломным в судьбе художника Валентина Шорра. Осталась позади очень важная часть жизни. Будущее, затянутое дымкой неизвестности, вселяло смутную надежду и любопытство. Его детские годы прошли в послевоенной Москве. Родившись в ноябре 1944 г., мальчик рос в семье деда – Моисея Анисимовича Шорра – уроженца Херсона, перебравшегося в Москву в 1922 г., спасаясь от голода в Украине. Жили тесно, в 20-метровой комнате коммуналки в двухэтажном бревенчатом доме, пережившем еще нашествие Наполеона. Заканчивалась война. Москва постепенно возвращалась к мирной жизни, становилась прежней, узнаваемой. По улицам гнали серые колонны пленных немцев.

 

Вернулась домой мать – Янна Моисеевна, ушедшая на фронт с последнего курса ИФЛИ (Институт истории, философии и литературы). Пришел с фронта дед. Отца война не вернула.

 

Мальчик рисовал с детства и, конечно, был записан в различные кружки, а затем и в городскую детскую художественную школу, которую окон­чил в 1962 г. Обучение в ней было рутинным – преподаватели придерживались традиций передвижниче­ства и не пытались пробудить воображение учеников. К счастью, в 1958 г. юноша перешел в общеобразовательную школу с художественно-декоративным уклоном в старших классах, где ценились выдумка и оригинальность мышления учащихся, открывались иные горизонты искусства. Этот, хоть и недолгий, опыт на всю жизнь изменил его восприятие мира, дал новый творческий импульс его жизни. Именно с этих пор он стал активно и осмысленно развиваться в своём творчестве. Его профессиональное мастерство быстро росло, но уже не удовлетворяло опережающее воображение.

 

Немногие сохранившееся работы того периода показывают желание выйти за пределы реалистического мастерства, обогатив его психологическими характеристиками моделей.

 

В 1965 г., после нескольких попыток, Валентин поступает в МВХПУ (Московское высшее художественно-промышленное училище, бывшее Строгановское). Но, ближе познакомившись с системой и принятыми в ней методами обучения, юноша понимает, что отнюдь не все соответствует реноме этого вуза и уровень преподавания в нем часто ниже требуемого для высшего учебного заведения такого ранга. Хороших преподавателей нередко перебрасывали из группы в группу, не давая возможности закрепить полученные от них знания. К тому же, некоторые из их числа, незаурядные и посмевшие вступить в конфронтацию с косным ректоратом училища, изгонялись из его стен. Времена были переходные. Еще чувствовался дух «оттепели», и московский андерграунд начинал поднимать голову, но в то же время студентам художественного вуза запрещалось (под страхом исключения) покупать альбомы западных художников, даже в книжных магазинах. Самого Валентина однажды чуть не выгнали из училища за изображение классического «Грехопадения», а за участие студентов в молодежной выставке московских художников ректор получил выговор по партийной линии. (Работы этих лет – в основном натюрморты, пейзажи и студии обнаженной натуры, хоть и достаточно мастерски выполненные, не указывали на будущий путь художника.)

 

Защитив в 1970 г. диплом, Шорр начал работать в комбинате Всероссийского Общества охраны памятников истории и культуры художником-прикладником. В 1972 г. перешел в Республиканскую мастерскую монументально-декоративного искусства Художественного фонда РСФСР, где сначала работал художником-ис­полнителем, осваивающим новые для него техники смальтовых мозаик, а с 1974 г. – автором, делающим своё первое произведение из металла. Это 3-метровая медно-стальная композиция «Цветок», созданная к юбилею филиала Ботанического сада МГУ им. М.В. Ломоносова на проспекте Мира в Москве (бывший Аптекарский огород, заложенный в 1706 г. по указу Петра I для выращивания лекарственных растений). Она положила начало художественному направлению «Свободная пластика», разработанному Шорром впоследствии. Сам автор так пишет о новом направлении: «Свободная пластика появилась на стыке скульптурной и биоформ, т.е. форм, образованных самой природой. Она не ограничена сюжетом и материалом и, в идеале, так же многообразна, как и создания природы. Это структуры, не идентичные окружающей среде, развивающиеся по своим собственным законам и создающие свой собственный, неповторимый мир. Как смерч, возникающий из плавных воздушных потоков, ломающий все и вся и устанавливающий на определенном участке новый, зримо не связанный с окружением, закон». Новое направление было хорошо встречено художниками, но не замечено прессой 10-миллионного города. Параллельно с монументальной пластикой Шорр работает и над малыми структурами (от 5 до 30 см) и выставляет их на различных выставках московских художников. Прием на них идет через массу партийных комиссий, и лишь незначительная часть работ попадает в выставочные залы. В эти годы Шорр создает в содружестве с другими художниками монументальные композиции в Московской области и на Кавказе, много рисует, пишет темперой и акварелью, увлекаясь пластикой линии и тонкостью красочных сочетаний. Будучи членом молодежного объединения Союза художников РСФСР, он подумывает о вступлении в Союз художников СССР, идет обычной для творческих людей дорогой, не думая о других вариантах жизненного пути. Но со временем Валентин начал задумываться о перспективах своей жизни и творчества, жизни своей семьи. Мир манил многоцветием и свободой, хотя пугала неизвестность, отсутствие опыта, незнание языков. Но он решил рискнуть. А рисковать в те годы было чем; просьба о выезде из страны могла с одинаковой вероятностью отправить его на юг или на север. После года ожидания, оплатив государству затраты на своё высшее образование, отказ от гражданства и оценочную стоимость не проданных работ, он с семьёй и собакой оказывается в аэропорту Шереметьево, чтобы через несколько часов приземлиться в заснеженной Вене. А 10 января 1980 г. семья Шорр начинает свою новую жизнь в Израиле, в иерусалимском центре абсорбции Гило.

 

Занимаясь искусством и будучи далеким от проблем соплеменников, он как бы заново проходит трудный путь своего народа, погружается в его заботы и радости, узнает его историю. Художественная жизнь Иерусалима открывается ему постепенно и, познакомившись с ней, он понимает, что в своих творческих поисках в России шел в русле мирового искусства.

 

Свою первую персональную выставку «свободной пластики» он собирается открыть в лучшей галерее Иерусалима – «Дебель», но, попав в автокатастрофу, вынужден отложить открытие на неопределённое время. Наконец, выставка открывается в ноябре 1981 г. и вызывает большой интерес израильских художников, искусствоведов и любителей искусства. Меир Ронен, обозреватель по искусству еженедельника «Джерузалем пост», так пишет о выставке: «...чеканно-медные скульптуры Валентина Шорра – нового репатрианта из СССР – являются приятным и произво­дящим мощное впечатление сюрпризом. Оригинальность Шорра заключается в сильном чувстве формы и дизайна, способности взять двухмерный лист и превратить его в скульптуру, производящую сильное впечатление со всех углов зрения. Несколько вещей этой выставки, подобных все же традиционному двуглавому коню, сделанному из алюминиевого листа, созданы еще в Москве. Одно из первых произ­ведений, которое Шорр завершил здесь, – великолепная интерпретация сидящего торса, одинаково интересного, как спереди, так и сзади, с блестящей зашифровкой груди и позвоночника. Правдивость всей фигуры в целом и ее деталей – пленяют. Все вместе – это впечатляющая вещь. Рядом с торсом – маленькая танцующая фигурка. Единственное, чисто фронтальное решение, блестящий образ Бакста, увиденный Дюшамп-Виллоном или одним из футуристов. Некоторые лежащие фигуры ассоциируются с идеями Эль Греко. Эти, в основном абстрактные фигуры, сменяются более поздними экскурсами Шорра в историю искусства – абстрактными фигурами из гофрированной меди, вызывающими в памяти эру Певзнера, и стоящими и лежащими вещами, являющимися чистым абстрактным экспрессионизмом. Гофрированные вещи (см. “Ангел”) – превосходны, обнаруживают безупречное чувство комбинации поверхностного изображения с объемным...».

 

Сам Валентин Шорр сообщает в каталоге своей первой выставки: «Мои работы – творение моих рук, глаз и сердца. Я не пользуюсь эскизами и моделями. Три стихии помогают мне в работе: огонь, подчиняющий металл, делающий его мягким и податливым; вода, охлаждающая пылающий лист; воздух, облачающий его в броню окиси. Под ударами молотка процесс повторяется снова и снова, пока я не чувствую, что вещь удалась».

 

А вот, что говорит Илан Нахшон в ведущей израильской газете «Едиот ахронот» 18.12.1981 г. в статье «Ковать железо – пока горячо»: «...скульптор 37 лет, выпускник Строгановской академии промышленных искусств, оставил после себя в Москве и на Кавказе фигуративные стилизованные скульптуры из металла, часть из которых выставлена в общественных местах. В 1979 г. он успел ещё принять участие в весенней и осенней выставках художников Москвы.

 

И вот здесь, в Израиле, – если судить по тем немногим работам, привезенным им с собой, – пришла новая весна. Он продолжает, однако, работать в металле, любимом им, и в найденной им технике, вместе с тем резко перейдя к образу более простого мышления, освобождающему линии.

 

Валентин, бородатый, с буйными волосами, настоящая выставка которого – первая в Израиле, – немногословен. Он говорит руками. Его скульптуры пробуждают в тебе чувство, что каждая из них – физическая борьба, почти насилие над материалом, пока он не подчиняет его себе. Он не пользуется предварительными эскизами или моделями, а кует железо, пока горячо, после того, как размягчил его на огне, обрабатывает молотком еще и еще до тех пор, пока не почувствует, что создал нужную ему форму.

 

И когда ты видишь результат, то понимаешь секрет волшебства работ: будто ги­гантская рука огромной силы взяла лист металла и смяла его, как лист бумаги, или, выражаясь по-другому: Валентин добивается того, что тяжелый, твердый материал, создающий ощущение жесткости, приобретает свойства мягкого и гибкого материала. У него как будто внезапно вырастают крылья, и он хочет освободиться от силы притяжения и воспарить.

 

Есть нечто лирическое в металле Валентина, в хорошем смысле этого слова. И эта игра – “твердое–мягкое” придает работам большую силу. Но мне кажется, что он пока ещё “иерусалимский пай-мальчик”, боящийся быть буйным. На мой вкус, если бы он позволил металлу смяться без того, чтобы слишком заботиться об эстетическом результате, то освобождение, через самовыражение найденное в Израиле, было бы полным...».

 

Тепло принятый израильской интеллигенцией, Валентин Шорр продолжает создавать структуры «свободной пластики». В то же время он начинает серию графических листов (монохромная пастель), о которой говорят: «Это не эскизы к объемной пластике, а самостоятельные графические структуры на двухмерной поверхности листа, создающие трехмерное зрительное пространство». Осенью 1982 г. он демонстрирует их на выставке в Доме художников вместе с металлическими композициями «свободной пластики». 14 октября 1982 г. в испаноязычной газете «Тъемпо Културал», в статье «Музыка твёрдого материала», Рувен Каналенстейн эмоционально рассказывает о своих впечатлениях: «...это скульптуры, требующие силы быка и интеллигентности, создающие ощущение тяжести материала и динамичности морской волны, растения или человеческого тела. Преодолевая сопротивление металла руками, Шорр создаёт скульптуру. Его искусство преобразует каждую её частицу и придаёт ей иное, новое звучание. Его работы драматичны. В каждом моменте чувствуется борьба и победа. Используемый материал – медь и алюминий придают им значительность монументального произведения и лёгкость, ритм и музыку формы. Когда в зале нет публики, Шорр извлекает музыку из скульптур, играет на них. Чувство жизненности, сексуальности даёт и игра цвета скульптур – зелёное, коричневое, голубоватое. Есть природа и есть искусство, но только в одной точке они встречаются. Работы, как бы говорят “Нужно жить, просто жить”. <...> Это игра динамики власти, амбиций и мистики. Мир, в котором он родился, непрост: принуждение, цензура, авто цензура. У него нет просто хорошего декоративного искусства, но мощь и сила быка...».

 

Восприятие искусства в России и на Западе различно. Для советского человека – это отдушина в серой действительности, заглядывать в которую не только захватывающе интересно, но и опасно, так как само желание делать это трактуется властью, как фрондёрство. Да и сами художники, создавая нечто новое, автоматически входят в оппозицию к возмущенной такой наглостью власти, неусыпно надзирающей за своими гражданами. На Западе искусство не несёт никаких добавочных политфункций, даже будучи новаторским. Стоя в очереди на выставку в России 70–80-х годов, зритель как бы выражает немое несогласие с властью, и чем более художник отходит от официального направления искусства, тем больше людей хотят видеть его работы. На Западе к искусству обычно относятся, как к одному из развлечений. Покупают, вешают на стены, приходят на открытия выставок по свойственному человеку любопытству или из дружеских или родственных чувств, но уже на второй неделе выставки залы пусты. Вот, что об этом пишет Рувен Каналенстейн: «...после двух лет в Израиле художник не понимает безразличного отношения публики к искусству и художникам. В Советском Союзе у людей голод на искусство, они стоят в очередях, чтобы попасть на выставку. Здесь же, как и в Европе, искусство – это бизнес. Немногие понимают его значение. Оно лишь для снобов, коллекционеров и особо чувствующих людей. Здесь больше свободы, но это свобода супермаркета. Бык входит в пустую комнату и экспонирует свою душу...».

 

В 1982 г. Шорр получает две премии по искусству: Гелбера и Гестатнера. Продолжая работать в металле и каждую свободную минуту отдавая искусству, на жизнь он зарабатывает художником-картографом в археологической разведке земли Израиля. Первая Ливанская война застает его на раскопках в Капернауме (Кфар-Нахум) на Кинерете. Впереди – новая персональная выставка в галерее «Дебель», которую он тщательно готовит и открывает в ноябре 1983 г. И вновь «Джерузалем пост» откликнулся на нее статьей Меира Ронена 11.11.1983 г.: «...Валентин Шорр приехал сюда из Москвы лишь 3 года тому назад, но сразу же проявился как сильный новый талант. Его настоящая выставка, в основном, в том же плане, что и дебют в этой галерее 1981 года. Шорр кует и выворачивает листы меди в удивительно закрученные объемные скульптуры большой выразительности. Некоторые из них – экспрессионистско-футуристические вариации женского торса, другие – строго осевые абстрактные произведения, как бы соединяющие плавные линии Дюшамп-Виллона с ранними русско-французскими конструктивистами. Шорр, наделенный судьбой золотыми руками и живым умом, также умело обращается и с маленькими изящными фигурками, особенно – полуабстрактными композициями с одной точкой опоры. Он никогда не опускается до безвкусицы.

 

Нечто иное являет собой группа из трех стоящих геометрических фигурок схо­дного решения. Каждая из них – вариация на одну и ту же тему: вогнутое против выпуклого. Однако этот экстракт из Мура, Пикассо и Чэдвика оставил у меня чувство чего-то уже виденного, несмотря на оригинальное решение. Так же эффектны монохромные пастели, сделанные, скорее, в футуристической манере...».

 

Всё это время, наряду с персональными, Шорр активно участвует в различных групповых выставках, в текущих экспозициях галереи «Дебель», совместной выставке в галерее «Шуламит» в Тель-Авиве, открывает персональную выставку в «Садах Иегошуа» в Тель-Авиве, собирает 3,5-метровую стальную композицию «Астроном» по заказу иерусалимского муниципалитета, в 1985 г. получает премию по искусству имени Иосифа Кузковского – живёт активной жизнью современного художника. В 1986 г. на выставке Союза художников «Разрез 3» Валентин выступает с протестом против пустоты современных израильских произведений искусства, отобранных Музеем Израиля для экспозиции в своих новых залах. Он переворачивает свои работы вверх ногами и экспонирует рядом меморандум на трех языках. Впервые он видит неослабевающий интерес зрителей и прессы. Вот что пишет художник в тексте своего меморандума: «Друзья! Перед вами первые проявления НОВОГО, поистине НОВОГО, удивительно НОВОГО взгляда на привычно окружающие вас вещи. ПЕРЕВЁРНУТЫЙ МИР – это так просто и так НЕОБЫЧНО, КРАСОЧНО, АКТИВНО! Новое направление в живописи, скульптуре, графике! Охватывающее все виды искусств – без исключения! Каждый, да каждый может присоединиться к нам! Если: мозги его действуют не рутинно, если он немножко, о да, только немножко – свихнулся и может взглянуть на МИР перевёрнутыми глазами. И третье – ежели он достаточно профессионально грамотен, чтобы принимать участие в наших выставках-представлениях.

 

Вы спросите – а какие критерии? Критерии ИСКУССТВА давно закопаны на Масличной горе и ждут прихода МАШИАХА. Это так, друзья. Но всё это в вашем МИРЕ. А в нашем ОПРОКИНУТОМ, чуточку чокнутом, – они живы! Да ещё как живы! Они действуют повсеместно, во всех направлениях и на всех языках! Мы не пользуемся такими изжёванными понятиями, как умение правильно рисовать, лепить и писать, хотя и это, друзья, не так уж плохо, как кажется с первого взгляда. Но – понимаешь ли ты, что делаешь? Знаешь ли ты, что такое – ПЛАСТИКА, КОМПОЗИЦИЯ, ФОРМА, ВЫРАЗИТЕЛЬНОСТЬ, ЦВЕТ, игра – в конце концов! Понимаешь ли ты элементарную разницу между телеграфным столбом и скульптурой, живописью и покраской забора, рисунком и плевком на стене. Да, да – плевком! Таким серым и невыразительным! Таким бездарным! В тебя. <...> В нашем МИРЕ – так же радуются и плачут, так же рождаются и умирают – как и в вашем. С одной лишь только, пусть незначительной, разницей – мы делаем это вверх ногами, по отношению к вам! И о одна непроверенная, но удивительная мысль! Возможно, закапывая своего в бозе почившего покойника в землю под нашими и вашими ногами, вы даёте нашему ПЕРЕВЁРНУТОМУ МИРУ – нового, радостно смеющегося младенца! Как и мы вам, впрочем. Так-то друзья!»

 

Израильские газеты заинтересовались протестом. Правда, их трактовка события была несколько противоречивой и снисходительной. Далия Манор в газете «Коль Йерушалаим» от 17.1.86 г. в статье «Разрез 3 – нет общего лагеря» недоумевает:

«...Валентин Шорр в своих произведениях выступает с наивной демонстрацией протеста против современного израильского искусства, выставленного в новом зале Музея Израиля. Он повесил манифест на трех языках и объяснение о перевёрнутом мире, в котором мы живём, и, в придачу, вопросы о понимании искусства, такие как: “Знаешь ли ты разницу между телеграфным столбом и скульптурой?” Рядом с манифестом ряд картин, повешенных вверх ногами. Изображения детей, царей, уродов – головой вниз. Шорр, по-видимому, ещё не понял, что в запутанной системе израильского искусства протесты в Доме художников не помогут, максимум вызовут улыбку...».

 

А Рахель Азуз в иерусалимском выпуске газеты «Маарив» 24.1.86 г. пишет нечто иное: «...Другой подход демонстрирует Валентин Шорр. Стены Дома художников дают ему возможность выставить протест. Основа протеста – выбор работ для экспозиции в зале израильского искусства, сделанный Музеем Израиля. Его предложение – идея “Перевёрнутые миры”. Манифест написан на трех языках: иврите, английском и русском, и его картины, повешенные вверх ногами, кроме одной, висящей правильно, чтобы показать, что ещё есть надежда. Есть в этом восприятии искусства нечто романтичное. Приятно сознавать, что в ХХ веке есть кто-то, видящий в искусстве романтические ценности. Сами картины, перевёрнутые или нет, изображают фигуративные образы: возможно мужчины, возможно женщины, возможно животного, – мастерски нарисованы пастелью. Подчёркивается выразительность световой игры в духе Рембрандта...».

Это была попытка обратить внимание на пустоту и вторичность современного израильского искусства, на отсутствие каких-либо критериев, позволяющих отличить его от природных или рукотворных практических созданий человека, которая, судя по отзывам прессы, ни к чему серьёзному не привела. Разговор не состоялся. Но Шорр, продолжая развивать свой проект, сделал макет и модели пластических фигур выставочно-музыкального шоу, основанного на идее перевёрнутых миров. Укреплённые в гнёздах рельсовых потолочных конструкций, они перемещались, меняя экспозицию, вращались, изменялись в цвете, выборочно высвечивающем отдельные узлы композиций. Космическая музыка и стихи создавали звуковой фон. Отдельные фигуры, оставаясь в обычном стоячем положении, создавали бы у зрителя ощущение сопричастности. Понимая, что в одиночку, без капиталовложений не сможет справиться с таким проектом, Валентин предложил его главному куратору Музея Израиля, объяснив ему не только художественное, но и культурно-мистическое значение действа, позволявшего зрителю внезапно перенестись в иной мир культуры. Но главный куратор отказался субсидировать проект, лишив Шорра возможности осуществить эту концептуальную идею. Ни до, ни после Музей даже близко не подходил к подобным проектам, оставаясь в рамках обычных, стандартных выставок. Вот как сам Валентин объясняет свою идею:

«Откуда пришло желание создать ПЕРЕВЁРНУТЫЕ и ОПРОКИНУТЫЕ МИРЫ? Прежде всего – протест. Да, да. Это движение родилось из протеста против безвкусицы, бездарности, бездушной серости, заполнивших наши выставочные залы. Против дикой, ничем не оправданной наглости сереньких оформителей, поднявших руку на ВЕЛИКОЕ и пытающихся возвести свою бездарность в ранг Высокого Искусства. Против презрительного отношения к МАСТЕРСТВУ, великому мастерству – позволяющему выхватить из Леты – ПРЕКРАСНОЕ, подобному МАСТЕРСТВУ самой ПРИРОДЫ. Против серенького, безмозглого зрителя, что так боится отстать и прослыть невеждой, хотя им и является, не давая себе труда пораскинуть собственными мозгами, подняться немного выше своего дремучего невежества. Против алчных журналистов, ищущих только сенсацию, скандал, и заставляющих хитрую “художественную” братию кривляться, в надежде привлечь их “просвещённое” внимание, а с ним и деньги, что тупая толпа готова платить за зрелище. Против желания заработать любой ценой, не обращая внимания на ближнего, даже переступив через него, раздавив его, издеваясь над ним. Короче – против наглости, тупости, бездарности! <...> Высокое ИСКУССТВО – прекрасно. Это не три ящика, набитых соломой и поставленных один на другой. Не кучка собранных и облитых лаком экскрементов. Это ДУША, ВЫРАЗИТЕЛЬНОСТЬ, ГАРМОНИЯ, РИТМ, ЦВЕТ, ФОРМА и МАСТЕРСТВО. Семь сверкающих камней в короне большого ИСКУССТВА. Семь великих МУ3, являющихся нам в облачении красок и форм».

 

Шёл 1987 год. Мир изменялся. В СССР вовсю разворачивалась «перестройка». Ушедшее, казалось бы, навсегда, неожиданно вновь вернулось, стало доступным. Что-то сдвинулось и в израильской действительности. И вот уже Шорр участвует в выставке 24 русскоязычных художников в Кнессете, давая возможность членам парламента и правительства познакомиться с русскоязычной частью культуры страны. В 1986–1987 гг. он работает над дизайном обложки книги «По тропам еврейской истории». В 1988 г. он экспонирует свою пластику на выставке избранных работ галереи «Дебель» и обдумывает персональную выставку картин. Начинает писать стихи. О себе говорит: «По характеру я – художник-экспериментатор и постоянно ищу новое. В искусстве меня притягивает его многогранность, возможность выразить себя в разных видах. Ещё в СССР я одновременно занимался ювелирным искусством, свободной пластикой, живописью и графикой, в каждом виде создавая нечто своё, не похожее на других. Я не люблю многофигурные, сложные композиции, и обычно мои работы знаково однозначны. Меня интересует пластика форм, ритм, характер и цвет. Как поэт, пишущий кратко, но ёмко – я стараюсь эти качества вложить в свои произведения, придав им своё личное звучание».

 

В 1988 г. Валентин открывает свою первую концептуальную выставку «Образ» в Доме сионистской конфедерации в Иерусалиме. Живописные персонажи, населяющие его миры-перевертыши, перемежаются с кривыми зеркалами, гротескно меняющими облик зрителя. Он предваряет выставку словами: «Искусство – это лицо Бога, заглянувшего в наше невзрачное жилище». Через всё красной нитью проходит тема предопределённости: «Все мы куклы, друзья! Маленькие куклы, в огромном театре. Театр, в котором актёр – каждый. Добрый и злой, богатый и бедный, философ и глупец – затейливая нить быстро сменяющегося действа. Комедии, кончающиеся трагедийно, и трагедии, вызывающие смех. Гневный лик Режиссера из-за облачных кулис и указующий перст, требующий продолжать. Продолжать что? Пьесу, роман, или нашу собственную, не так уж мудро устроенную жизнь. Нашу жизнь. От начала и до конца. От восхода и до заката. Не думая, не споря, не выбывая из игры».

 

Грустные интонации этой выставки, как бы продолжаются, переходя в ухудшающееся положение всей страны. В 1989 г. Шорр ещё участвует в конкурсе-выставке парковых скульптур Музея искусств города Герцлии. Затем арабские вооружённые выступления изменяют нормальное течение жизни. Иссякает поток туризма. Закрываются галереи. Разразившаяся в 1991 г. американо-иракская война (1-я война в Персидском заливе) уничтожила почти все возможности демонстрации своего творчества. Но после войны, в 1992 г., Шорр выигрывает конкурс на монументально-парковую композицию для городка Бейт-Арье и в 1995 г. устанавливает её на въезде в город. К сожалению, работы этих лет нигде не показываются, так как выставочная жизнь Иерусалима почти полностью ограничена Музеем Израиля и Домом художников, а галереи, игравшие роль оппозиции Музею, больше не существуют. Несмотря ни на что, Валентин продолжает работать и писать стихи. В 2000 г. он издаёт свой первый сборник – «Коллаж-1» с собственными иллюстрациями, а в 2004 г. становится лауреатом конкурса поэтов имени Ури Цви Гринберга, в 2005 г. – дипломантом этого конкурса. Через год выходит новый сборник – «Коллаж-2», также иллюстрированный рисунками автора.

 

В 2008 г. в «Театрон Йерушалаим», главном иерусалимском театре, с успехом проходит выставка фотокартин художника «Световая западня» в рамках направления свободной пластики, спонсором которой являются муниципалитет Иерусалима, иерусалимский Фонд искусств и сам Иерусалимский театр. В том же году Шорр стал лауреатом конкурса имени И.Н. Радзивиловского за скульптурный проект «Сдом».

 

Валентин Шорр продолжает работать в этом направлении искусства.

Copyright © Татьяны Вайсман   

Статья Татьяны Вайсман предоставлена Юлией Систер




Страница 1 из 1
  ГлавнаяКонтактыПлан на текущий месяц     copyright © rehes.org
Перепечатка информации возможна только при наличии согласия администратора и активной ссылки на источник! Редакция не несет ответственности за отзывы, оставленные посетителями под материалами, публикуемыми на сайте.
Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.